Михаил Павлович Березин родился 12 ноября 1941 года на станции Боровёнка Новгородской области. Война шла уже несколько месяцев, стремительно расширяя завоёванные территории. Но он родился «в рубашке» и вместе с родителями был эвакуирован в Чебоксары. Оттуда через три года семья переехала в многострадальный Ленинград, где всё дышало бедой, скорбью и мужеством. И хотя блокада была снята, небо ещё оглашали тревожные звуки самолётов. Но жизнь брала своё, несмотря на разруху, полуголодное существование и жестокие разборки дворовой шпаны. Народец там жил «бывалый». Но, как вспоминает артист Березин, ребятам его дома здорово повезло с участковым милиционером, который «опекал» малолеток вверенного ему участка и не дал сгинуть ни одному пацану. Человек формировался далеко не в тепличных условиях. Строптивость и независимость суждений так и останутся доминирующими в характере Михаила. После службы в армии он уже точно знал, что будет актёром. Окончив Ленинградский государственный институт культуры им. Н.К. Крупской, Березин принимает приглашение Псковского драматического театра. Природный ум, мужское обаяние и харизматический темперамент способствовали быстрому профессиональному росту молодого артиста. За три года работы в театре Михаил сыграл двадцать одну роль! Казалось бы, всё складывалось как нельзя лучше... Но кому из творческих людей не знакома тоска по совершенству? Да и к тому же актёрская профессия – бродячая исстари. А театр? Он везде – театр... Так в 1970 году Березин вливается в труппу Тамбовского драматического театра, работа в котором определила дальнейшую творческую судьбу актёра. Его первая роль – Незнамов в спектакле по пьесе Н.А. Островского «Без вины виноватые» – принесла Михаилу успех и сердечное расположение публики.

Спектакли с участием легендарной народной артистки МХАТа Аллы Тарасовой, где она играла Кручинину, а Березин – её потерянного сына, вошли в историю Тамбовского театра как явление актёрского мастерства высокого художественного уровня. И ещё, что немаловажно, в работе над спектаклем состоялась встреча актёра со «своим» режиссёром. Анатолий Иванов учился у А.В. Эфроса, последователя школы К.С. Станиславского. И это был психологический театр! Живой, неподдельный! Переворачивающий душу человека. Проникающий в самые глубинные тайны её! Такой разговор был необходим, как «глоток свободы», и актёрам, и зрителям последних десятилетий советского театра.

Но какие бы роли ни играл актёр, школа психологического театра всегда присутствует в его творениях. Так, подлинной удачей стала для Березина роль Жевакина в спектакле по пьесе Н.В. Гоголя «Женитьба». Его герой, познавший морские бури, оказывается совершенно беспомощным и потерянным на суше. За чрезмерной общительностью, ироничными шутками и бравадой угадывается последняя надежда моряка на перемену участи. Когда лейтенант Балтазар Балтазарович Жевакин рассказывает о Сицилии и девушках-розанчиках, когда он всем сердцем умиляется воспоминаниям далёких лет, рождается понимание глубокой тоски и печали этого никому не нужного старого служаки. И хотя, по всей видимости, женитьбы не будет, герой Березина всё же надеется, что «предприятие» состоится. И продлевает эту надежду согласием взять в жёны бесприданницу, жить в маленькой комнатушке с перегородочкой, лишь бы, лишь бы... Актёр играет Жевакина с такой теплотой и пониманием, что возникает возможность по-новому взглянуть на гоголевского персонажа. Его герой смешон, жалок, но и трогательно беззащитен. Роль Березина строится на контрастном жанровом единстве. Что даёт основание говорить о трагифарсе. А это, поверьте, – высший пилотаж актёрского мастерства! Работа в «Женитьбе» была высоко оценена столичными критиками. И Михаил Павлович стал лауреатом V областного театрального смотра-конкурса «Итоги сезона 2012-2013 г.» в номинации «И мастерство, и вдохновенье...».

В последнее время с театральных подмостков стала исчезать бытовая психологическая драма, в которой много душевной боли и много вопросов. В которой люди живут так же сложно и трудно, как и каждый из нас. На таких спектаклях тишина особого свойства – напряжённая и сострадательная. Ценность таких спектаклей определяется не кассой, а невидимой подспудной работой нашего сердца. Спектакль по пьесе А. Дударева «Порог», поставленный известным столичным режиссёром В. Портновым, делает честь Тамбовскому театру. Заслуженный артист РСФСР М.П. Березин играет роль отца, у которого потерялся сын - алкоголик. Объявлен розыск, но вестей пока нет. Отец сдержан, суров, резковат. Походка тяжёлая, как-то враз постарел, не знает, куда руки деть. Всё трогает лицо, а в глазах – слёзы. В каждой реплике отца чувствуется невыносимая боль потери, но актёр всё загоняет вовнутрь. Драматизм происходящего поднимается до трагических высот...

Тук-тук, тук-тук, в груди чуть слышен стук... Мы кузнецы, куём мы счастья ключи... Тук-тук, отваливается окалина, прочь лишнее, тук-тук...

Ну вот, опять не то, что нужно получилось, и швыряют в угол к другим, таким же в наказание, и льется песня над столами, а в углу навсегда остаются невостребованные, изуродованные наши счастья. Своё я бы уже не узнал, чужого не надо, и все-таки я знаю, что оно было, я знаю это точно. Видел сам...

Видел! Правда, совсем недолго, как-то ненароком, там, в далёком и почти забытом детстве, я голову поднял и вот... Оно такое, такое светлое, что глаза прищурились сами, а слезинки счастья заискрились разными переливами света. Вот тут я и увидел его, моё счастье. Высоко оно висело. Как два разукрашенных детских ведёрка на таком же разукрашенном под Палех коромыслице. Запрокинув льняную голову, я плакал от того света, что оно излучало. Они текли сами, мои слёзы, как будто знал, что вижу своё счастье в первый и последний разик. И так неспокойно сладко было внутри, что просто поразительно. Утерев рубашкой сопливый нос, хлестнул по попке хворостинкой, сам себе извозчик, прыгнул ввысь молодецким жеребёнком, заржал, скрывая слёзки, и поскакал навстречу. Только небо голубое-голубое, как цветики льна, два ведёрка на коромыслице и ничего больше на всём белом свете. Скачи себе вперёд... бей для скорости по попке.

— Папка, папк! Я видел вон там, оно такое, как цветастые ведёрки.

— Это к хорошей погоде. Вёдро называется. А может «рама», разведчик такой немецкий. Пойдем-ка лучше купнемся, сын.

Мы сидим на огромном валуне на берегу пруда, с нас капает вода. Папа, такой большой, красивый, сильный и тверезый. Он положил ногу на ногу и на ней, сощурившись от гордости и привалившего счастья, сижу я. Мой папа железнодорожник, он носит красивую фуражку и ездит к фронту далеко на Запад, а оттуда возит раненых.

— Как родная меня мать провожала...

Нет, сегодня счастливый день.

— Ехали китайцы, потеряли... — это появился Витька — мой лучший друг. Правда, он в два раза старше, ему семь лет, он потерял уже два зуба и всерьёз подумывает о настоящей железной фиксе. Я быстро сползаю с отцовских колен.

— Витька! — зову его в сторону, — чур, я первый! — и рассказываю, что видел на небе счастье. — Там два таких ведёрка — тебе и... мне.

— Дурында! Да это немец листовки такие разноцветные пускал!

И Витька тюкнул меня щелчком по лбу. Тук.

— Пойдём, что я тебе покажу! Во где счастье-то подвалило!

И под забором ползём, как в атаку, по-пластунски. Витька всех наших пацанов обучил во время занятий «в войну». Если даже близко стоять и сверху смотреть в упор, то ничего, кроме торчащих из густой зелёной травы пыльных наших задов не видно, да и те не застыли на месте, а продвигаются маятником, качаясь вправо и влево, в сторону замаскированного в кустах Гитлера. Хотя, если говорить честно, его там никогда и не было. В него никто из наших пацанов не хотел играть ни за какие коврижки.

Витька командует:

— Стой!

Мы лежим тихо-тихо. Между морковных грядок. Витька протягивает мне воображаемый бинокль.

— Видишь? Во счастье-то. Оно на земле и с неба.

– Где?

— Да вот, гляди же.

— Не вижу ни шиша.

— Да вот же. Видишь, «ж., в перьях»!

— Правда, «в перьях». Вот это хреновина! — этак вдруг возмужав, удивляюсь я чрезмерно.

— Не хреновина, а херовина, — поправляет тихо Витя. — Ну ты даёшь, чуваш!

Это в точку. Мужал я действительно в Чувашии, куда нас с мамой эвакуировали. Да разве среди девок ядрёных, да дедков-пердунков услышишь что-нибудь стоящее?

— Ну понял, балда? Бомба это авиационная, мина такая перелётная. Видишь, в перьях. Не взорвалась она! Ничо. Сейчас пацанов соберём всех, вытащим бомбу на дорогу и будем по очереди на ней из лупы фокусом наводить. Ну, так чтоб от солнца и через лупу на ней такая горячая точка была. Понял теперича. Фокус-покус называется.

— Ага. Горячая точка. Давай попробуем счас, пока солнце стоит.

— Не лапай! Другие тоже захочут. И в очередь, остальные в кустах дожидаются. Стратегия. Это те не у Проньки за столом, не пукнешь лишний раз, в очередь!

И тук меня по затылку.

— Больно же, Витёк!

— Терпи, коза, а то мамой будешь! – и он засмеялся, сам не понимая почему.

— Как бабахнет! Вот смеху-то!

— Ну. Как баба ахнет, — со знанием дела уточнил я.

— Мишка, ты где? Ах ты пострел! Где ты? Ну, выходи. Иди домой скорее, я хлеба принесла, — меня тогда искала мама.

Я вспоминаю сейчас о тебе Витёк, текут слёзы, и так хочется снова, чтобы ты запел: «Ехали китайцы, потеряли...». Пусть они обижаются, китайцы, обижаться просто. Я ведь не помню даже твоего лица, да и придумал, что у бомбы где-то перья. Я никого не хочу обмануть. Но ведь это было. Было. Плакал я, плакала мама, плакали все, кто собрался тебя проводить, друг ты мой, единственный. И был ты собран по кусочкам — руки, ноги, тельце, голова. И лежал ты на соломе, которая была золотая, как парча, лежал и смотрел, улыбаясь мне, одному. Убейте меня, но он моргнул мне и улыбнулся так непонятно сквозь мёртвую слезинку, застывшую алмазкою у глаза, застывшую навеки на его веке. Я это видел сквозь мою слезу живую, как повезли его в телеге, но не по той дорожке, а совсем с живыми поперёк. И, улыбаясь, он ушёл, а, я вот задержался. Его туда позвали, не меня, и пусть был он разорван на кусочки, но грязи не было на нём, и пусть мои воспоминания не повредят ему в раю. Я не придумал свои слёзы и мину, или бомбу. Нет. И лупу не придумал тоже.

Я просто очень виноват, что мама увела меня в тот день от Вити есть хлеб. И может быть не он, а я, на бомбе слабою рукою держал тот фокус-покус, или точку, на глаз почувствовав от руки, по праву, в очередь свою. Я маму не любил тогда, я был предателем из-за неё и из-за корки хлеба.

...А он, Витёк, меня простил уже оттуда, мне подморгнув. Дружок, отпетый мой. И жаль, что только в памяти, в душе осталось то, что пропить ещё не смог, но даже пьяному мне не забыть парчу соломы. Витёк, дружок ты мой единственный. Прости... А сердце тук, тук, тук. В часовне отдавался звук: тук, тук, тук-тук. И поезда ползут теперь на юг, а там других игрушек стук: тук-тук, тук, тук, тук-тук. И где-то там, другой Витёк, чей-то единственный дружок, чей-то единственный сынок в «горячей точке» изувечен. Вечен. Такой же бомбой вечной. «Витька, Витенька, ты где? Беги домой, негодник! Я стол уже накрыла... Остывает...Только приди...Уже я выпорю тебя, пострел!»

«Простите, мама, не успел...»